Что делать если напали бандиты

Криминогенная обстановка в наших странах оставляет желать лучшего. К сожалению, вы ничего не можете с этим поделать — но вы можете предпринять необходимые меры предосторожности, чтобы не стать жертвой преступления, пишет Lifter.

Вот советы, написанные полицейским:

1. При нападении.

Локоть — самая крепкая точка тела. Если на вас напали и нападающих находится достаточно близко, бейте его локтем.

2. При ограблении.

Если вас грабят, не передавайте кошелёк или сумочку в руки преступника — бросьте их на землю. Это даёт вам возможность скрыться, пока разбойник будет отвлечён.

3. В багажнике.

Если вас заперли в багажнике, постарайтесь выбить ногами задние фары. Это даст вам возможность высунуть руку и привлечь внимание посторонних.

4. На шоппинге.

Большинство женщин после шоппинга сидит в машине, сверяясь со списком, проверяя телефон и т. п. Это большая ошибка, потому что позволяет потенциальному преступнику распахнуть дверцу и напасть. Всегда запирайте двери в машине.

5. При угоне.

Если на вас наставили пистолет и заставляют куда-то ехать, направьте автомобиль в столб. Вас защитит воздушная подушка, тогда как нападающий на заднем сиденье может пострадать. Не ждите, пока он придёт в себя: покиньте машину и зовите на помощь.

6. На парковке.

Парковка — особенно опасное место. Чтобы избежать проблем, следуйте этим советам:

Направляясь к машине, всегда обращайте внимание на то, что происходит вокруг вас, на заднем сиденье, со стороны пассажирской двери и т. д.

Если рядом с вашей машиной припаркован фургон, обойдите и сядьте в машину с пассажирской стороны. Серийные убийцы часто нападают на женщин, садящихся в машину.

Если рядом с вашей машиной стоит или припаркован кто-то подозрительный, попросите кого-нибудь проводить вас до машины.

7. В зданиях.

Всегда выбирайте лифт, а не ступеньки, особенно ночью: именно на лестницах чаще всего происходят нападения.

8. При угрозе.

Если на вас направлен пистолет, но вы чувствуете, что преступник колеблется, убегайте от него зигзагами. Вероятность быть подстреленным на бегу всего 4%. Даже если это произойдёт, вероятность умереть от такого попадания крайне мала.

9. Дома.

Никогда не впускайте в дом незнакомых людей ночью. В некоторых случаях серийные убийцы использовали запись детского плача, чтобы войти в доверие. Будьте бдительны и не открывайте двери.

Бездушность, плохая экология, ускоренный ритм жизни, бесконечные стрессы. Так обычно критикуют большие города те, кто в них не живут, и оказываются правы. Однако они забывают о главном – фобиях, которые могут появиться у любого жителя мегаполиса. Эксперты «МИР 24» рассказали, чего боятся жители больших городов и как научиться справляться с собственными страхами.

Любая фобия – искаженный инстинкт самосохранения. Все человеческие страхи так или иначе связаны со страхом смерти. Иными словами, страх – это следствие эволюции, он увеличивает наши шансы на выживание. Но иногда тревога начинает подчинять себе нашу жизнь и может перерасти в фобию, считает парапсихолог оздоровительного центра «Радужный источник» Арина Кремлева.

Природа возникновения страха до конца не изучена, но точно известно, что больше всего к возникновению фобий предрасположены те, кого с детства учили, что окружающий мир враждебен, а также люди с привычкой концентрироваться на негативном. Так, людям, которые боятся толпы, родители вполне могли говорить, что большое скопление людей или сами люди – это опасность, что они могут обидеть или ударить. Когда такой ребенок вырастает, большое скопление людей начинает вызывать у него ужас.

«Боюсь ездить на метро»

Чтобы разобраться, откуда берутся фобии, нужно понять, что послужило триггером для их появления.

«В моей практике был мужчина, который боялся спускаться в метро. У него поднималось давление, ему казалось, что он умирает. Когда мы начали искать причину, выяснили, что в 90-е к нему домой ворвались бандиты. Гнетущее состояние безысходности в замкнутом пространстве спровоцировало в нем такой страх», – рассказала Кремлева.

Боязнь использовать общественный транспорт часто возникает у людей, которых в детстве родные оставляли дома в одиночестве. Когда человек с такой фобией попадает в переполненный вагон метро, у него может случиться приступ паники или немотивированная тревога с физиологическими проявлениями – одышкой, учащенным сердцебиением, звоном в ушах и нарушениями в координации. Происходить панические атаки могут когда угодно, даже при выходе из дома на улицу. В момент атаки человеческое восприятие обостряется, и обычные физиологические процессы вроде дыхания перестают казаться нормальными.

Не возникает просто так

Как несложно догадаться, страх общественного транспорта всегда напрямую связан со страхом толпы (демофобией). Большое скопление людей человек с фобией воспринимает как некую субстанцию, которую он не в силах контролировать.

«Самый простой совет – избегать многолюдных мест. На практике это сделать сложно, поэтому в стрессовой ситуации держитесь стены или менее кучных мест и глубоко дышите на каждый счет. Кому-то больше помогают молитвы или музыка. Главное – понимать, что паника скоро пройдет, и не поддаваться ей», – сказал основатель медико-реабилитационного центра «Орто-доктор» Роман Алехин.

Демофобия может стать последствием агорафобии – боязни открытых пространств, которую специалисты всегда рассматривают отдельно, потому что считают очень специфической. Люди с такой фобией боятся покидать зону комфорта. Страх вызывают мысли о незнакомом месте, где невозможно контролировать ситуацию. Обычно таким людям с трудом даются путешествия в одиночку, они опасаются общественных мест, из которых не всегда можно выбраться сиюминутно (переполненных кинотеатров, междугородних автобусов, парикмахерских во время стрижки).

«Боюсь стать жертвой»

Люди, которые узнали об изнасиловании, разбойном нападении или убийстве, подвержены не меньшему стрессу, чем те, кто оказались жертвами происшествия. То же самое касается терактов. Эту особенность подтверждают психиатры. Испытанный на фоне тревожных новостей стресс специалисты называют вторичной травмой или вторичным травматическим стрессом, а страх стать жертвой преступников – сцелерофобией. Как и в случае с демофобией, он может проявляться внезапными паническими атаками.

По словам психолога, руководителя Центра урегулирования социальных конфликтов Олега Иванова, сцелерофобия вполне может привести к тому, что человек в каждом встречном может начать видеть преступника. Людям с такой фобией рекомендуется не злоупотреблять социальными сетями, а также дозировать потребление новостей. Если не остановить развитие этого страха, он может перейти в социофобию – боязнь людей и социальных отношений.

Как пишут авторы книги «С ума сойти! Путеводитель по психическим расстройствам для жителя большого города», классическим примером социофобии можно считать Фестера Аддамса из «Семейки Аддамс» – герой испытывает эмпатию, но любая необходимость заговорить с кем-то приводит его в ужас.

«Боюсь всякой заразы»

Повышенную тревожность за свое здоровье принято называть ипохондрическим синдромом. Спровоцировать его развитие могут многие факторы, в том числе активная жизнь в городской среде, к которой человек мог оказаться не готов. К примеру, после переезда из небольшого населенного пункта. Тогда и появляется мытье рук без необходимости, навязчивые мысли о неизлечимых заболеваниях, ношение медицинской маски «на всякий случай». По словам Иванова, важно вовремя отловить этот страх, пока он не начал серьезно мешать полноценной жизни. Примеры повышенной тревожности за свое здоровье мы, опять же, можем встретить в кинематографе. Так, в фильме «Лучше не бывает» герой Джека Николсона ходит в один и тот же ресторан, прихватив с собой набор одноразовой посуды, а герой Ди Каприо в»Авиаторе» то и дело моет руки.

Таблетка от старости

«Контролируйте, сколько раз в день вы моете руки. Если заметите, что начали повсюду ходить с влажными антибактериальными салфетками, то это повод обратиться к врачу. Но не для того, чтобы отыскать у себя очередную неизлечимую болезнь, а чтобы перестать искать заболевания впредь», – пояснил эксперт.

По словам детского и семейного психолога Клинико-диагностического центра МЕДСИ на Красной Пресне Инны Мальцевой, справиться с тревожными мыслями при ипохондрическом синдроме может помочь когнитивно-поведенческая терапия. Она основана на умении отслеживать автоматические мысли, то есть все то, что приходит нам в голову внезапно и не имеет никакой аналитической базы. Автоматические мысли сопровождают многие фобии жителей больших городов. Их можно научиться контролировать, например, при помощи дневника самонаблюдения. Он помогает структурировать и поведение, и мысли, а значит, может стать действенным психотерапевтическим приемом.

Мальцева добавила, что психологических методов борьбы с фобиями очень много. Один из популярных основан на парадоксальной интенции: человеку следует сознательно столкнуться со своих страхом, вернуть себя в ощущение ситуации, которую он боится. Эту методику разработал австрийский психиатр Виктор Франкл. Согласно его теории, лучший способ побороть аэрофобию – полеты на самолетах. Предполагается, что со временем страх перестанет казаться значимым и просто исчезнет. Однако специалисты не советуют использовать этот метод без специализированной психотерапии, а также тем людям, у которых нет внутренних ресурсов для преодоления страха.

26 марта в 19.20 на телеканале «МИР» смотрите сериал «Лекарство против страха». Это история о военном медике Андрее Ковалеве. Он узнает о новейшей медицинской разработке, которая не прошла испытания, но втайне используется на солдатах. Вместе с полковником ФСБ он проводит расследование и выясняет, что препарат превращает всех бойцов в убийц. Удастся ли им найти и наказать дельцов?

В мутные и горячие 90-е годы, ко мне обратился за помощью знакомый предприниматель Толик. У него появился долг перед коммерческой фирмой, «крышуемой» людьми, которые называли себя афганцами. Посыпались лютые угрозы и, стремительно растущие, штрафы. Пока всё это происходило на уровне телефонных звонков, и прямого контакта не было. Звонившие, говорили, что они прошли горнило афганской войны и профессионально могут убивать людей. При этом они, почему-то характеризовали себя, как безжалостных отморозков, способных на самые дерзкие и лютые поступки. Очень странный получился продукт войны, бахвалящийся только приобретением злой профессии, что-то нарушено в жизненной ориентации этих людей 90-х годов. Духовные корни предков вырваны, наверное? Есть пословица, увидевшая свет с лёгкой руки баснописца Крылова – «В семье не без урода», так и среди афганцев разные людишки затесались. К счастью, их меньшинство.
Хотя, мне трудно представить, чтобы наши деды, достойно прошедшие лихую военную годину 40-х годов, кичились тем же. Наоборот, ещё «желторотыми» пацанами, подсаживаясь к ним на колено, мы, в настойчивом поиске киношной героики и приключений, пытались добиться от них захватывающих рассказов о том, как, именно, они фрица били и гнали его поганой метлой с нашей земли. По наивной неопытности, нам хотелось слышать лютые подробности справедливой мести, за причинённое нам горе от захватчиков. Война была для наших ветеранов тяжёлым грузом потерь и памяти беды. Поэтому, настоящие фронтовики никогда не любили говорить об этом в киношном стиле, с большей готовностью вспоминая бытовые мелочи тех непростых будней. О боевых подвигах норовили рассказывать только саму суть события, без смакования кровавых подробностей своего возмездия, уделяя больше внимания трагизму потери своих фронтовых товарищей.
Все эти размышления имеют право на осмысление, но угрозы «афганцев», не на шутку, встревожили Толика. Каждый вечер его терроризировали телефонными посулами расправы. Он жил на первом этаже, куда был лёгкий доступ для гранаты, которую ему обещали «скатить» со своей «крыши» злющие «афганцы», готовые показательно наказать его семью, чтобы подхлестнуть к скорейшему погашению долга. В такой напряжённой обстановке, каждый выход Толика на работу добавлял ему седины потому, что он целый день томился ожиданием непоправимого горя. Да и возвращение домой не приносило успокоения – организованной группе бандитов он мог противопоставить только свою охотничью двустволку и газовый пистолетик.
Вот с таким багажом за плечами, появился Толик на пороге моего офиса. Он просил помощи или дельного совета. Этим он меня немного удивил потому, что мы не были друзьями и общались только, как случайные партнёры по одному общему коммерческому проекту. Толик был в полном отчаянии. Было понятно, что ему некуда больше идти, поэтому, чисто по-человечески, я решил помочь этому горемыке.
В офисе был разработан план дальнейших оборонительных действий Толика. Я предложил зафиксировать телефонные угрозы на магнитофонную кассету моего офисного факса, который пришлось, на время, отдать Толику для домашнего пользования. В те годы такая запись была не легитимна, и её нельзя было использовать в суде потому, что она не была согласована с прокурорской службой. Для этого нужны были серьёзные основания в ходе ведения следственных действий. Это была целая процедура. Дело должно быть официально заведено и взято в разработку, но попробуй ещё настоять на этом – милиция, перегруженная текущими заботами и проблемами, очень неохотно спешила заводить новые уголовные папки.
Поэтому я предложил Толику при подаче заявления в милицию, обязательно сделать упор на то, что это не рядовой случай и тут реально возможны человеческие жертвы, с громким общественным резонансом, после применения оружия или взрывчатых веществ. Для пущей убедительности, Толику было предложено намекнуть, что у него, мол, есть связи в газетной редакции и журналисты не упустят возможности «пнуть» милицию за то, что они проигнорировали такой серьёзный сигнал, и ничего не предприняли для того, чтобы спасти жизни людей. В подкрепление своих слов ему нужно было приложить магнитофонные записи. Они хоть и получены неофициально, но являются хоть каким-то доказательством серьёзности ситуации, для открытия дела.
Наш оборонительный план сработал. Благодаря моим наставлениям, Толик сумел «достучаться» до милиции – дело открыли и организовали оперативные мероприятия. Ему было предложено назначить бандитам встречу для передачи им денег. Для этого была заготовлена «кукла» — газетный свёрток, в котором лежали муляжи пачек долларов, меченые специальной невидимой краской.
В назначенное время Толик встретился с «афганцами» и вручил им свёрток с деньгами. Недалеко от этого финансового мероприятия находились милицейские оперативные работники в штатской одежде. Группа захвата планировала взять бандитов с поличным при передаче денег, но, что-то пошло не так.
Может Толик вёл себя излишне нервозно? А «афганцы» заподозрили, что-то неладное, оказавшись достаточно бдительными и осмотрительными. Либо действия оперативников были не профессиональными и их обнаружили бандиты. Но милицейское мероприятие пошло по другому сценарию – «афганцы» не стали разворачивать пакет и пачкать свои пальцы при осмотре денег. Мало того, они затолкали Толика в свою машину и попытались уехать, но их удалось блокировать и произвести задержание.
Ситуация выглядела неприглядно – бандитам нечего было предъявить, а горемычного предпринимателя могла теперь ожидать расправа за сотрудничество с милицией и новый виток штрафов. Никаких киношных скрытых микрофонов на Толике не было, поэтому зафиксировать его разговор, при этой встрече с «афганцами», не получилось. Они вполне могли сказать, при аресте, что встретили Толика совершенно случайно, с ним никаких отношений не имеют, видят его впервые, он подошёл к их машине и попросил просто подержать пакет, который, по его словам, был только что найден на улице. Этот незнакомый мужчина, почему-то, посчитал, что пакет потеряли «афганцы». Что находится в пакете им совершенно не известно. Они предложили отдать эту находку в милицию, для поиска хозяина, но мужчина повёл себя, при этом, не корректно. Поэтому ему предложили сесть в машину и поехать в милицию, возможно, при этом, была применена излишняя физическая настойчивость, но это всё уголовно ненаказуемые деяния.
Дальше события развивались стандартно. Бандитов привезли в отделение милиции. Взяли с них показания. Переписали все их данные. Взяли образцы отпечатков пальцев. Поставили в известность, что совершенно им не верят и будут дальше расследовать это дело, и искать оружие со взрывчаткой, а пока им гостеприимно было предложено переночевать в камере предварительного заключения (КПЗ), до выяснения ситуации. У них забрали ремни и шнурки от кроссовок. Эту ночь грозные «афганцы» провели в одежде, но без этих её двух атрибутов. На следующий день их отпустили, предупредив, что дело не закрыто и следственные действия будут продолжены. Отныне, если, что-то случится с Толиком или его семьёй, то первыми подозреваемыми будут они. Следователь предложил «афганцам» усердно молиться о том, чтобы на Толика «случайно» не наехала машина, или гопники в подворотне не напали. Даже несчастный «случай» падения кирпича с крыши, на голову этого предпринимателя, бросит на «афганцев» густую уголовную тень.
Дальнейшие события предпринимательской жизни Толика потекли в более спокойном русле. Долг ему никто не простил, но работать перестали мешать, хотя угрозы продолжали сыпаться с регулярной настойчивостью, но делалось это более корректно. Словом, эти, отобранные шнурки, тогда серьёзно напугали бандитов. Толик рассчитался с долгами, купил себе новую квартиру, в другом районе, выбрав более высокую этажность. Наверняка, у него появлялись и другие долги, но он и с ними разобрался потому, что я его недавно случайно встретил в городе целым и невредимым. Одет опрятно, спина, по-военному, ровная, взгляд озабоченный, но уверенный. Правда, вся его голова была укрыта модной предпринимательской сединой, но это естественный природный «штраф» за груз прожитых лет и беспокойную коммерческую деятельность.
Выходит, что, иногда, и шнурками можно защититься от бандитов.
Есть мудрая народная пословица для этой темы рассказа: «Волков бояться – в лес не ходить!».
PS: Один читатель, всего в двух вопросах, выразил своё впечатление от прочитанного: «…А еще есть такое понятие: «А на хрена мне нужен такой бизнес?!» Я что — не могу заработать сам пусть на простую, но зато на спокойную жизнь себе и своей семье?…».
В ответ могу сказать только, что в экономической мясорубке 90-х многим пришлось искать свои ответы на эти два непростых вопроса.
Моя зарплата мнс (младшего научного сотрудника) тогда равнялась окладу заводской уборщицы.
Хотя вынужден признаться, что личность Толика мне тоже не симпатична — он оказался, на поверку, просто настойчивым и усердным барыгой. Для таких людей 90-е годы не были трагедией. Наоборот, для них это был период финансового рассвета и новых возможностей.
© Copyright: Виктор Комосов, 2018
Свидетельство о публикации №218111800808 (первая публикация на сайте «проза.ру»)

Вадим Волков о том, как бандиты 1990-х становились бизнесменами

Разговор Кирилл Головастиков

Вадим Волков — доктор социологических наук, доктор философии (Кембриджский университет), проректор по инновациям Европейского университета в Санкт-Петербурге, научный руководитель Института проблем правоприменения (ИПП).

— Как вышло, что вы как социолог стали изучать бандитов?

— До 1995 года я был в Англии, писал диссертацию совершенно на другую тему — по исторической социологии, а потом вернулся в Санкт-Петербург. 1995 год — это пик насилия, связанного с ростом числа преступных группировок. Те, кого называют бандитами, зримо присутствовали на улицах и в массовой культуре: бандитский шансон по радио, жаргон в первых фильмах, книги… Вы, наверное, не помните, но книжные лотки в 1990-е годы были завалены книгами типа «Сильвестр: история авторитета» или «Воры и бандиты». Я, кстати, скупил всю эту литературу, эта коллекция раритетов стоит у нас в ИПП.

Словом, это нельзя было игнорировать. Фактически бандиты как бы сами нашли меня. Сначала я просто начал наблюдать. Потом пришла основная идея всего исследования. В январе 1996 года я ходил от метро к Европейскому университету мимо РУБОПа на улице Чайковского. И видел, как люди приезжали, выходили из машин, садились в машины — и эти люди были мало отличимы от бандитов, хотя, по сути, должны с ними бороться. Так родилась идея, что в исследовании не надо принимать как исходную посылку различие между государством и преступностью. Это различие не качественное, а эволюционное, иногда его может не быть совсем. Хотя они противо­поставляются друг другу в правовом поле, в культуре — с социологической точки зрения это однопорядковые вещи.

Сотрудники МВД в штатском ведут задержанного мужчину в наручниках. Москва, 1987 год © Dod Miller / Getty Images

— Как вы проводили исследование — устраивали интервью, опросы?

— Ну, опросы группировок — это было бы верхом мечтаний (смеется). Конечно, если договориться с лидерами, они заставят своих бойцов заполнять анкеты, но боюсь, что группировка не поймет: это будет похоже на дачу письменных показаний.

Главная проблема состояла в том, чтобы обеспечить доступ в поле. Каким образом, не имея отношения к этой среде, заполучить на час или два для доверительного разговора члена оргпреступной группировки, а еще желательно — бригадира, а может быть, лидера?

— И как вам это удавалось?

— Это задача сложная, но не нерешаемая. Как и любой человек, в повседневной жизни я использовал социальные связи. Спрашиваешь приятелей-бизнесменов: «К кому обращаетесь, когда конфликты?» Человек отвечает: «Ну, вот есть один из бандитов, который решает вопросы» (или: «Мы с РУБОПом контактируем»). «А можешь организовать встречу?» — «Попробую, а что сказать?» — «Что я социолог-экономист, исследую роль структур, связанных с обеспечением безопасности в рыночной экономике». Так появляются первые респонденты, которые знакомят еще с кем-то. Кроме того, Агентство журналистских расследований помогло с контактами. Главное — чтобы тебя порекомендовали как адекватного человека не из правоохранительной системы.

— Как вы интервьюировали бандитов?

— Я сформулировал для себя некоторое количество правил взаимодействия. Это мои правила успешного интервью в трудном поле — то есть в поле с высоким уровнем недоверия и с высоким уровнем рисков.

Первое: всегда иметь рассказ, объясняющий ваш интерес и ваше исследование. Это не должна быть стопроцентная правда, вы не можете прийти и сказать: я исследую организованную преступность. Но вы можете сказать: я исследую рыночную экономику и роль в ней таких людей, как вы. Вас поймут.

Второе: сразу проговорить этическую составляющую. Я сохраняю анонимность своих респондентов в научных публикациях, прошу их отвечать только на те вопросы, на которые они хотят, не использую диктофон, секретная информация мне не нужна.

Третье правило, очень важное: не притворяйся тем, кем ты не являешься. Например, не надо делать вид, что ты тоже приблатненный. Говоришь, что ты ученый, и спокойно ведешь себя, как ученый.

Четвертое: по возможности разговаривай, а не просто задавай вопросы, потому что у респондентов это ассоциируется с допросом — и они привыкли к стилю «вопросы здесь задаю я».

Пятое: всегда проси рассказывать истории. Это люди не теоретического склада, им проще объяснять на примерах. При этом они могут говорить, что это все произошло с кем-то другим — и пусть: это удобно для всех, зато ты получишь очень много ценной информации, свободно изложенной.

Вообще, в социологии есть две техники интервьюирования. Первая: ты задаешь тему, а человек рассуждает долго и как хочет. Ты получаешь свободный нарратив, из которого потом можно реконструировать картину мира, хотя информационная ценность может быть нулевая. Но специфика моего поля состояла в его закрытости: у меня был минимум необходимой информации. Нарратив был мне важен, но он в любом случае бы состоялся. Поэтому я использовал второй подход — когда вы управляете разговором, не даете сильно отвлекаться, а если что-то интересно, просите рассказать поподробнее, можете зацепиться за деталь и попросить ее размотать. Некоторые социологи считают, что это некорректно, что слишком большое вмешательство исследователя загрязняет эксперимент. Но я считаю, что благодаря этому можно получить важнейшую информацию.

Ну и последнее правило: всегда имей ключевого информанта — человека из среды, с которым у тебя доверительные отношения. Которому ты всегда можешь позвонить и сказать: слушай, у меня несколько вопросов, давай встретимся — и проверить на нем правдивость того, что сказали другие респонденты, или порассуждать вместе над тем, что сам не можешь осмыслить.

Оружие, изъятое при обыске после операции РУБОПа. 1994 год © Юрий Тутов / РИА «Новости»

— Кто был вашим ключевым информантом?

— Я не могу это сказать.

— Это был бандит или человек из РУБОПа?

— Это был человек с большим опытом участия в организованной преступной группировке.

— Охотно ли шли на контакт ваши информанты?

— Нельзя сказать, что охотно, но легче, чем я ожидал. Оказалось, что они не боятся и им интересно: это люди с хорошим воображением и гибким, пытливым умом, им льстило внимание ученого. Гораздо труднее было интервьюировать бизнесменов: они трусили, боялись говорить. Единственная проблема с некоторыми бандитами — некоторые просто не умели себя выразить. Это люди действия: они могут вышибать долги, решать споры, угрожать, громить офисы, но модус рефлексии у них отсутствует.

— Сколько длилось ваше исследование и сколько у вас было респондентов?

— Исследование длилось с 1998 по 2000 год. За это время у меня были разговоры более чем с 30 людьми. Кого-то из них уже нет в живых, какие-то сидят.

— Книгу, написанную по результатам исследования, вы назвали «Силовое предпринимательство». Как появилось силовое предпринимательство?

— Вообще, это вечное, базовое явление социальной жизни. Принуждение, которое становится экономически конвертируемым благом, старше, чем рынок, и старше, чем обмен. Принуждение обеспечивает безопасность: я могу вас принуждать к чему-то, но, если вам что-то угрожает, могу принуждать другого человека снять эти угрозы. А безопасность и справедливость — это базовые потребности. В государстве они являются общественными благами, которые предоставляются вам централизованно, априорно, а вы за них платите вперед — налогами.

Но когда государства нет или оно слабое, появляется рыночная ниша силового предпринимательства. У любого предпринимателя должен быть изначальный ресурс: у кого-то это капитал, у кого-то — идеи, у кого-то — связи, а у кого-то это сила. Силовое предпринимательство — это когда ресурс организованного принуждения используется для превращения в экономические блага на постоянной основе. Это именно рынок: когда государство слабое, вы покупаете безопасность, торгуетесь, появляется конкуренция. Со стороны предложения появляются разные организации: воровские структуры, бандитские структуры, частные охранные предприятия, сотрудники правоохранительных органов.

— Как силовое предпринимательство появилось у нас?

— В нашей стране силовое предпринимательство существовало уже в узких сегментах теневой экономики брежневского периода, где государство не действовало как источник безопасности. Где были теневики, там была и мафия — люди, которые решали конфликты и собирали налог с теневиков. А потом эта сфера радикально и очень быстро расширилась во время перестройки. В период экономической либерализации конца 1980-х годов теневой и полутеневой бизнес стали очень быстро расти, а государство не предоставляло законодательное регулирование, милиция не защищала от рэкета.

Потом государство рухнуло, и в силовое предпринимательство пришли вообще все, у кого был ресурс в виде социальной организации плюс физической силы. Например, бывшие ветераны локальных конфликтов (это не только афганцы, конфликтов на территории бывшего СССР было очень много) — люди, которые владели оружием, объединялись в боевые братства, не боялись насилия и могли его применить. Еще приходили из уголовной сферы, из спорта, из правоохранительных органов. Сплоченные этнические диаспоры тоже быстро вошли в этот бизнес. Спрос на частные услуги по разрешению конфликтов был таким большим, что места хватало всем, хотя конкуренция естественным образом выражалась прежде всего в виде насилия.

Но в начале 2000-х годов, в период путинского укрепления государства, государственные служащие вернули себе монополию на рынках охраны, решения конфликтов и налогообложения. Вернули двумя путями: это были либо люди в погонах, либо легальные частные охранные предприятия, лицензированные государством. Но делали они это не в общественных интересах, а в групповых и в корпоративных.

Эти процессы дали возможность лучше понять суть государства. Представьте, что государство — это охранное предприятие; тогда возникает вопрос о том, кто является его собственником или доминирующим акционером. Если это сами государственные служащие, то речь идет о силовом предприниматель­стве: выгоду получают узкие группы лиц — люди в погонах, чиновники. А если доминирующий акционер — граждане, которые управляют этим охранным предприятием с помощью представительных органов, тогда бенефициаром становится все общество, поскольку работа такого предприятия и уровень охранных платежей (ренты, налогов) начинает ограничиваться самими клиентами.

Вообще вся суть демократических, буржуазных революций — это изменение формы контроля над доминирующим охранным предприятием, называемым государством. Государство, которое находилось под контролем короля, придворной аристократии, военного руководства, переходило под более широкий общественный контроль, и силовое предпринимательство внутри страны становилось невозможным, поскольку руководство этого предприятия не могло устанавливать цены и бесконтрольно присваивать доход.

Обучение женщин-телохранителей. Санкт-Петербург. 1995 год © Sergei Guneyev / The LIFE Image Collection / Getty Images

— Это то, что у нас на рубеже 1990–2000-х до конца не произошло?

— Вертикальный процедурный контроль внутри самого государства стал гораздо жестче и централизованней. Свободы у отдельных силовиков и группировок стало меньше, поэтому если силовое предпринимательство осуществляется, то в гораздо более систематическом виде, а не в хаотическом, как даже в начале 2000-х.

Но постановки силового ресурса под демократический общественный контроль не произошло. Поэтому до сих пор мы слышим много историй про то, как высокопоставленные сотрудники силовых структур участвуют в бизнесе, выполняя одновременно функции его собственников и его охраны.

Кроме того, в тот период силовой ресурс стали применять с большей оглядкой на формальный закон — началось движение от «понятий» к закону.

— Что такое понятия?

— Понятия — это не формализованная, но устойчивая, распознаваемая и признаваемая в определенной среде система обычного права, которая регулирует отношения и включает в себя людей, выполняющих судебные и исполнительные функции. В понятийном праве есть неписаные процессуальные нормы: как правильно разрешить спор, как излагать доказательства, выслушивать стороны и т. п. Есть люди, чей статус признается — это воры в законе; их коронация — это выдвижение и утверждение на должности судьи, который выполняет квазисудебные функции. Понятийное право работает быстро и гибко, учитывает обычаи делового оборота и сильно зависит от судьи, которому стороны доверяют (или вынуждены доверять) принятие решений. И есть исполнительный аппарат, который очень быстро и жестко приводит в исполнение эти решения.

Понятийное право в 1990-х выигрывало по сравнению с неповоротливым государственным правом. Но затем государство навело порядок и в арбитраже, и гражданском процессе, и даже в исполнении. Сфера понятийного решения конфликтов очень сильно сузилась, и это подорвало позиции преступных группировок и воров в законе.

— Вы чувствуете, что поработали не только как социолог, но и как историк, фактически описав целую эпоху?

— У меня было несколько целей. Я хорошо понимал, что 1990-е годы — это момент становления российского капитализма и новой российской власти, но скоро о ней будет совершенно другое, мифологизированное представление: появится благородная картинка, забудутся неприглядные первоистоки, а также кто в действительности стоял у истоков. И я воспринимал свою работу не как историю, а как критическую генеалогию — происхождение высокого из низкого.

Во-вторых, нужно было объяснить целому поколению людей, почему они умирали в молодом возрасте в таком большом количестве. Смертность в группировках была больше 50 процентов. Я спрашивал: «Когда вы начинали, сколько вас было?» Отвечали, допустим: «30 человек». «А сейчас сколько осталось?» — «Двенадцать».

И целое поколение молодых людей прожило жизнь именно так — слава богу, только одно. Вроде бы это был их личный выбор, но он был обусловлен структурными обстоятельствами. И я хотел объяснить, почему у них жизнь сложилась так, почему они стреляли друг в друга и умирали.

— Почему у нас было только одно бандитское поколение?

— Во-первых, это связано с объективной динамикой рынков и капитала и изменением ролей тех, кто выжил. Из людей, просто получавших дань, они стали собственниками. Это меняло горизонты ожидания: в тюрьму идти не хотелось, готовности умирать тоже поубавилось. Соответственно, изменились их способы действия: насилие стало невыгодно, разрушительно. Татуировки и откровенно бандитское поведение уже не приносили таких дивидендов, надо было изображать из себя бизнесменов — а когда ты кого-то систематически изображаешь, ты им и становишься, пока не произойдет сбой.

А второе — это конкуренция: бандиты проиграли частным охранным предприятиям и государству, многие просто сели в тюрьму или были вынуждены изменить методы. Символическая точка в процессе ликвидации бандитов как класса была поставлена процессом над Владимиром Кумариным в 2009 году.

Был такой эпизод: в 1998 году у меня был собеседник из чеченской группировки, очень конкретный, из тех, кто назначал встречи на пустыре за гаражами. Затем я его встретил в 2003 году и спросил: чем ты занимаешься? Он говорит: заканчиваю юридический. Это довольно точно обозначало переход от понятийного права к формальному. Он продолжил заниматься похожими вещами — участвовал в рейдерстве, но рейдерство происходило по Граждан­скому и Уголовному кодексам, с участием адвокатов, судов, исполнительного аппарата государства. Юридическое образование становилось не менее важным активом, чем умение толковать понятия и назначать стрелки за гаражами.

Очень важно понимать, что в начале нулевых не «государство задавило мафию», а произошли объективные структурные сдвиги, благодаря которым бандиты исчезли как класс — сами люди частично остались, конечно. Это установила социология. Если бы мы сказали, что были преступники, которые убивали и вымогали, а вот теперь с ними разобрались, мы бы не ответили на вопрос, что произошло с нашей страной в период с 1995 года по 2005-й. Уже к 2003 году бандиты исчезли в таком количестве, но это не значит, что их пересажали: они просто перестали воспроизводиться. Папа-бандит уже не будет передавать свой опыт — наоборот, он сделает все, чтобы его дети были другими, пошлет их учиться в хорошие школы или за границу.

— Как вы считаете, подтвердилась ваша гипотеза, что память о 1990-х годах будет искажена?

— Да, конечно, почитайте на сайте крупной алюминиевой компании историю ее становления, вы не найдете там ни намека на то, как это происходило в действительности и сколько людей погибло. Вот только спор в каком-нибудь лондонском Высоком суде вытащит на свет неприятные детали, но ненадолго.

Стрелковая подготовка женщин-телохранителей. Санкт-Петербург, 1995 год © Sergei Guneyev / The LIFE Image Collection / Getty Images

— Когда бандиты исчезли как класс, вы перестали заниматься ими и стали заниматься социологией права?

— Да. Может показаться, что между силовым предпринимательством и правоприменением огромная дистанция, но на самом деле это континуум. Функция принуждения и контроля за исполнением решений перешла от одних организаций к другим — к государству. У государства оказались другие правила — писаные кодексы, и другие органы — суды и полиция. Конечно, сообразно изменению объекта исследования изменились методы и цели, но, в принципе, я все время исследую одно и то же явление, принимающее разные социальные формы.

— Чем именно вы занимаетесь?

— Институт проблем правоприменения исследует суды, полицию и другие профессиональные группы, которые заняты толкованием и применением закона. Но мы занимаемся этим не как юристы, а как социологи, антропологи, экономисты. Юристы смотрят на догму, они абстрагируются от поведения реальных людей в реальной жизни во имя ясности, чистоты, логичности и непротиворечивости законов, которые они создают и эволюцию которых обеспечивают. Это основа юридической науки, и так будет еще долго, по крайней мере в континентальном праве.

А мы изучаем, как все происходит в действительности, нас интересует соотносящийся с нормой факт, а не сама норма в соотношении с другими нормами. Выясняется, что закон — только один из источников поведения судов и полиции. А есть еще организационные ограничения и стимулы, интересы, профессиональная культура, взаимодействие этих организаций.

— Что такое организационные стимулы и ограничения?

— Например, судья видит, что в деле слабые доказательства вины или много нарушений и он должен вынести оправдательный приговор. Но он не может этого сделать, потому что прокурор обязательно обжалует оправдательный приговор, его будет рассматривать вышестоящая судебная инстанция и может отменить. А отмененный приговор — это отрицательный показатель в работе судьи, с него потом спросят на квалификационной коллегии или вспомнят, когда надо будет следующий класс присваивать.

Кроме того, это минус гособвинителю и прокурор города скажет председателю городского суда: чего это у вас судья позволяет, обратите на него внимание. Да и следователя, который вел дело, лишат премии и вынесут выговор. получится межведомственный конфликт, и судья это понимает. Поэтому оправдательного приговора не будет. В лучшем случае — признание вины, прекращение дела за примирением сторон, срок, равный отбытому, условный срок. Есть суррогатные техники, они вызваны действием организационных ограничений, к закону отношения не имеющие.

Словом, с одной стороны требования закона, а с другой — множество ограничений, связанных с организацией судебной деятельности, с политикой проверочной инстанции, с оценкой работы судей, с ведомственной оценкой работы прокуроров и следователей, с межведомственными отношениями… Эти вещи не принадлежат сфере права, но очень сильно влияют на его применение.

— Правильно ли я понимаю, что сверхзадача ваших исследований — чтобы законодательные нормы были приведены в соответствие с реалиями?

— Нет, как раз наоборот. Изменение законов ничего не дает, потому что существует дискреция правоприменителей, которую очень трудно устранить или контролировать. Изменение законов должно обязательно сопровождаться исследованием и пониманием того, как работают люди, в чьих руках этот закон становится инструментом: будут они его применять или не будут. Десятки тысяч судей и участковых применяют закон по некоторому устоявшемуся шаблону, связанному и с их корпоративной культурой, привычками, интересами, и с учетом издержек на применение или не применение закона. Поэтому закон является не высшим руководящим принципом работы правоприменителей, а только одним из них. Это социологический реализм, которым мы руководствуемся.

— Но все-таки если изучение силового предпринимательства мы сравнили с работой историка, то теперь ваша деятельность больше направлена на прагматику?

— Да. Есть социология ради социологии: это когда мы что-то понимаем, изобретаем новый дискурс, используем много специального жаргона в узком кругу. Это интересно, но я завидую тем людям, которые от этого не устают. Я устаю, когда не вижу смысла и результатов. И эмпирические правовые исследования приносят мне большое удовлетворение, потому что это социология прямого действия.

Можно в качестве полевого исследования провести день с участковым уполномоченным или фокус-группы с судьями, присутствовать на разводе полка патрульно-постовой службы, применяя методы полевой антропологии. Так ты можешь очень хорошо понять проблемы и транслировать их в соответ­ствующее профессиональное сообщество или ведомство и вызвать эффект. Но важно, чтобы параллельно результаты исследования были открыты и распространены максимально широко, тогда от них труднее отмахнуться и тогда можно рассчитывать на изменения. Важно и то, что наши исследования меняют общественное восприятие проблемы. Например, обвинительный уклон в судах стал осознаваться как важнейшая проблема — не без вклада наших исследований и их распространения.

— Вы можете привести пример конкретных советов, которые вы бы уже дали?

— Мы приводили и приводим много аргументов за отмену палочной системы в полиции, вывод за рамки заинтересованных ведомств систем статистиче­ского учета преступлений, изменение, создание муниципальной милиции, изменение системы дисциплинарной ответственности судей, системы набора и назначения судей. Используя данные судебных решений и современные методы статистического моделирования мы можем показать систематическую дискриминацию безработных в судах или, наоборот, привести расчеты, показывающие несостоятельность заявлений руководителей МВД о том, что мигранты более склонны к преступлениям и что рост преступности из-за них. Больше МВД такого не заявляет.

— Получается, что вы полностью ушли в прикладную социологию?

— Нет, мы неожиданно нашли тот самый продуктивный синтез разных типов социологии, которые трудно совместимы и редко пересекаются. Во-первых, у нас много новых эмпирических данных, исчисляемых несколькими милли­онами единиц наблюдения. На их основе мы можем делать профессиональную науку, публиковать статьи в международных журналах и вносить вклад в социологию права и эмпирико-правовые исследования, используя российские данные. Во-вторых, наши исследования имеют морально-этическое основание и критический потенциал, так как мы работаем для реализации принципа равенства перед законом и верховенства права. В-третьих, это работа с несколь­кими публиками или аудиториями, такими как юристы, правоохранители, государственная бюрократия, эксперты, гражданские активисты, которые могут использовать наше знание. Это публичная социология. И да, это прикладная составляющая. То есть четыре в одном. Но главное — это те моменты, когда социолог получает огромное удовольствие от своего исследования, на этом все держится.